Голиаф. Роман. Глава 1 и 2
Когда в 1985 году я закончил роман «Давид», то и не думал, что даже издам его. Волею случая в 2010 году роман увидел свет. Возникла мысль о продолжении. Спустя четыре года начал писать «Голиаф». Рукопись еще не окончена, но тем не менее публикую по главам первую часть. От автора
Глава первая
Он стоял и смотрел, как за огромным от пола до потолка окном рабочие обслуживали трансатлантический лайнер. Аэропорт Франкфурта всегда вызывал в нем чувство сверхестественной технологичности и порядка. Здесь переплетались пути людей из различных стран, здесь скрещивались религии и политические устои. Модные парни в Хьюго Босс и простые путешественники из Штатов в джинсах и клетчатых рубахах – аэропорт уравнивал всех. Здесь излишне по-деловому ходили мужчины в черных костюмах, олицетворяющие яппи и здесь же абсолютно разношерстная публика пила, ела, ждала рейса и отдыхала в перерывах между перелетами. Это был хаб! Место, где пересекаются пути сотен тысяч людей.
В мире около 50 000 аэропортов, но таких воздушных вокзалов было не более двух десятков и он знал, что роднее ему все-таки Франкфурт. Он напоминал что-то родное, с чем сталкиваешься каждый раз, когда впереди путешествие. И в таких местах всегда отчетливо осознаешь всю призрачность расстояний и границ. Все оказывается таким близким и досягаемым, что невольно начинаешь быть частью огромного организма и думать как этот организм, и на этой общей волне было приятно осознавать, что ты часть этой вселенной. Хотя и очень мизерная часть.
Рядом кто-то заговорил по-английски и Эд обернулся. Две женщины обсуждали покупки в Дюти-Фри. Одна из них – типичная с виду немка – доказывала, что качество в этих магазинах лучше, чем в бутиках. Другая пыталась оспорить сей постулат, но ей не давали связать и двух предложений. Речь шла о ценах, которые были весьма высоки, и именно это являлось причиной спора.
«Как все обыденно и мелко – подумал Эд – тут те же вопросы, что и везде. Бывает ли дешевым качество? Видимо нет, хотя в Китае? Но бывает дорогим и ширпотреб, когда им спекулируют в таких местах, как эти магазины беспошлинной торговли. Еще как бывает, особенно в России! Понятие цены и качества уже давно не соотносятся друг с другом, хотя многие считают иначе. Глобализм делает свое дело, а точнее те люди которые стоят за этим. Ведь глобализм выгоден многим во власти. Очень многим…»
Рейс на Лос-Анжелес объявили и Эд подумал, что перелеты через океан редко когда совершались не по расписанию и всегда были основательно укомплектованы пассажирами. Редко, очень редко можно было поменять место и найти себе тройку свободных сидений, чтобы уснуть, расположившись на них. Полеты бизнес-классом случались, но не часто: все зависело от наполнения и чего-то еще, что Эду понять так и не удалось. Компания, обеспечивающая его перелеты действовала по своим правилам.
Очередь выстроилась как всегда сумбурно и пассажиры без особой спешки проходили последний пункт контроля. «Как будто в большой гроб заходят» – мелькнуло у Эда, но он тут же отбросил эту мысль. Каждый раз столь большое скопление людей при посадке на самолет вызывало в нем ощущение какой-то обреченности. На несколько часов все будут равны перед смертью и шансов ни у кого не будет в случае катастрофы. «Хоть здесь есть полная демократия, — размышлял он, — хоть тут нет различий между пронырливым демагогом и трудягой. Все едины и все погибнут одинаково быстро и никто не успеет урвать от жизни больше другого. Аксиома полета!»
«Когда садишься в кресло, то всегда немного успокаиваешься, ведь назад уже пути нет и впереди либо неизвестность и гибель, либо одно из чудес 21 века – перемещение в пространстве на большие расстояния. Авиапутешествия всегда завораживают своим чудом перемещения» — про себя мыслил сентенциями Эд, который любил устраиваться у окна, хотя это было в последнее время для него уже не важно. Разговоры с соседями для бывалых путешественников представлялись уже излишне утомительными.
Она шла по проходу энергично, выставив перед собой большую сумку. «Пессимистка, — отметил про себя Эд, — женщины с такими сумками всегда пессимистки!» Цвет волос ее был странен – что-то ближе к шатенке, но неуловимого оттенка. Чувствовалось какое-то напряжение в движениях ее, но от этого весь облик этой тигрицы принимал очертания особой силы и манил к себе. Бедра, грудь, изящные руки – все как бы подчеркивало половой призыв и в то же время не оставляло никакой надежды на обладание. Такие всегда знают себе цену и вдыхают самые ароматные запахи жизни, но как правило остаются внутренне глубоко несчастными.
Когда женщина селя рядом, Эд отвернулся к окну, внутренне напряженный. Он вспомнил старинный фильм «Вий» по одноименному роману Гоголя, в котором вурдалак просил «Откройте мне веки!». «Не смотри!» — звучало и в фильме и в голове Фомы, попавшем в сети соблазна. Эту истину Эд усвоил как азбуку – если не видишь женщины, то и нет желания.
Объявили окончание посадки на немецком, потом на английском. Стюардессы пошли по рядам, изучая пристегнутые ремни и на центральных дисплеях побежала информация о безопасности вперемежку с картой полета. Рейс был не близкий, более одинадцати часов полета в неудобном кресле способны вымотать кого угодно. Напитки, обед, несколько часов полумрака в салоне и снова напитки с закуской. Все это нужно было еще преодолеть, развлекая себя чтением, видео или просто дремотой. Все было обыденно и скучновато! Кроме соседки, она определенно отвлекала внимание…
Лайнер начал выруливать к взлетной полосе. Эд смотрел в иллюминатор и неосознанно влево в сторону соседки. Ароматов духов не было – значит из Европы или Штатов, другие бы уже попахивали. Он и сам не помнил, как перестал применять туалетную воду во время своих путешествий, да впрочем и в повседневной жизни так же. Люди мудреют с годами и понимают, что свои личные проблемы не решишь с помощью искусственного запаха. Привлекать внимание к себе надо чем-то иным! Идея, заложенная в романе «Парфюмер» только наполовину была правдой, наполовину, потому как иногда разум способен затмить все человеческие гормональные призывы.
Его мать всегда говаривала, что если бы она встретила его отца на улице или в любом другом месте, то она прошла бы мимо, даже и не взглянув. Такие мужчины ее не волновали – издалека отец скорее отталкивал, чем звал. «Он был особенный и не отсюда, — говаривала она, — что-то другое волновало, не образ, а какой-то внутренний зов». Ошибка случая или закономерность – это всегда волновало Эда, когда он начинал думать о причине своего появления на свет.
Между тем самолет начал свой разбег и по-тяжелому, не спеша набирал скорость. Такие трансатлантические гиганты всегда взлетают натужно с надрывом, словно нехотя поднимаясь в небо. И уже там, на высоте ощущаешь их преимущество – лайнер идет монотонно и уверенно, без особых вибраций и качки, как более легкие собратья. Массивность и основательность – вот главное отличие таких конструкций, в производство которых было вложено столько человеческого ума и энергии, что если вдуматься, то можно сделать вывод, что история инженерной мысли в основном и заключалась в изобретении средств передвижения и связи.
Сонливость пришла как обычно, подкрадываясь и заполняя мозг своей ватной абстракцией. С одной стороны сознание еще было, с другой хотелось погрузиться в дремоту и уйти из реальности. Глаза устали и веки закрыли мутные очертания салона. За последние десять лет выработалась привычка засыпать при взлете и посадке: Эду было необходимо таким образом снять напряжение в путешествии.
Последний год был очень напряженным, можно даже сказать это был год испытаний и весьма не простых. Коллеги и друзья были все теми же, но Эд видел, что они перестали быть просто людьми – все теперь виделось в ином свете: мотивы их поступков были ясны и определенны, предательство сквозило везде и порой было трудно уловить искренность в их поведении. Это был год битвы с тенями тех, кто вроде бы осязаемо был человеком с большой буквы и плоть от плоти своим, но поступки, слова и дела их свидетельствовали о другом – все искали свою выгоду и шли к цели путем витиеватым и далеким. Их целью была обычная мотивация в финансовой выгоде и самоутверждении, никто не думал о последствиях. Увы, сейчас такое время, когда будущее всерьез мало кого волнует. Возможно он чего-то и недопонимал, но знал твердо одно – самый простой путь к величию для посредственности – это унижение одаренности!
Через несколько часов он сойдет с самолета и его будут встречать. Скорее всего шофер будет на линкольне и ему разрешат курить в машине. Но это будет через несколько часов…
Если бы кто-нибудь в детстве сказал Еду, что вся глобальная идеология огромной страны через полтора десятка лет измениться, он бы не поверил. Трудно было поверить в то, что исчезнут многие ценности: комсомольцы вдруг станут бизнесменами, сопьется огромная масса мужчин, закон станет работать во имя избранных и прокуратура станет политизированной, исчезнет понятие долга и государственности, а воровство станет стилем жизни чиновника. Трудно было представить во что превратиться медицина, а образование начнут разрушать с беспощадной жестокостью. При этом говорящие головы на телеэкранах будут говорить красивые и правильные вещи, но суть этих вещей будет отстраненной от фактических дел. Большинство скажет «ничего изменить уже нельзя!» и примет правила жизни не по закону, а по понятиям. Россия вернется в свой исторический революционный хаос, но он будет управляемым, только вот основой его станут интересы не страны, а чьи-то личные мотивы с зарубежными перепевами.
Древний Рим практиковал прием и обучение детей варваров. Это было необходимо, чтобы сдерживать дикие племена. Сегодня потомство элиты страны жило и училось где угодно, только не в России. Стало нормальным для многих иметь дачу в Испании или южной Франции, квартиру в Болгарии и коттедж в Финляндии. Интернационал победил – власть держала свои капиталы в банках других стран и посему невольно работала на экономику других народов. Заканчивались нулевые годы двадцать первого века…
Он вздрогнул. Лайнер задрожал. Женщина слева от него откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Ее грудь рельефно смотрелась под светлой блузкой. Подумалось «Какая она?» и тут же женщина открыла глаза.
- Sorry, — выдавил Эд,
- No problem… — сообщила женщина.
- What do you think about our flight? – глупо спросил он.
- It will be nice.
Снова пришло молчание. Соседка открыла журнал и ушла в картинки. «Проза жизни, — мелькнуло в голове – да, она знает, что хочет!» После тихого изгнания из своего мира, которое сделала Натали, Эд не очень-то доверял таким попутчицам. Сегодня она тобой увлечена, завтра вытрет ноги о тебя и ладно если эти ноги будут чистыми.
Аэропорт был весь в солнце. Как в большинстве крупных американских хабах пришлось долго идти по ковровым дорожкам, ориентируясь по надписям. Все было цивилизованно и практично. Подойдя к стойкам паспортного контроля, Эд вздохнул с облегчением – было мало китайцев и южноамериканцев, значит очередь не соберется надолго. Где-то краем глаза он успел заметит и свою соседку, направившуюся к другой стойке. Это еще волновало его, но умом он понимал, что если за столько часов ему не удалось с ней поговорить, то будущего здесь явно нет.
Процедура прохода границы и получения багажа заняла около часа. Шофер в черном костюме с табличкой на выходе улыбнулся, подхватил багаж и они пошли на паркинг. Черный линкольн медленно вырулил за шлагбаум и Эд, откинувшись на спинку заднего сидения и открыв окно закурил. Впереди было два рабочих дня в Сан-Диего и потом небольшой отдых с чередой встреч в Лос-Анжелесе.
Глава вторая
В детстве мать часто на вопрос Эда «Где папа?» отвечала «На небесах!». Это был странный диалог с рядом междометий: «Что он там делает?», «Отдыхает после жизни», «Когда он к нам придет?», «Когда отдохнет»… Но маленький мальчик превратился в юношу с пытливым умом и весьма впечатлительным характером. Одноклассники зло шутили по этому поводу и в один из темных зимних вечеров в их доме стал появляться Григорий Петрович, который приносил гостинцы Эдику и вывозил их с мамой за город к себе на дачу. Это был крупный мужчина с проседью в висках и солидным голосом. Эду нравилось быть рядом с ним, но образ отца, которого он никогда не видел преследовал его часто. Мучаясь этим он спросил как-то мать:
- А когда придет папа, куда уйдет Григорий Петрович?
- Папа не придет в ближайшее время…
- Ну а когда придет?
- Не придет… — в голосе Алисы улавливались строгие нотки.
- Это правда?
- Что?
- Что не придет?
Алиса задумчиво посмотрела на сына. Ее уже давно не волновали события прошлого. Человек переживает все! Но вот ее сын – этот белокурый мальчик – напоминал ей те страшные и счастливые дни. Напоминал регулярно. Самим своим существом напоминал. Теперь еще и стал говорить на эту тему. Алиса не понимала до сих пор, что ее – красивую и успешную женщину – толкнуло к Давиду? Это был какой-то дикий и несуразный случай той первой встречи, осеннего дождливого Ленинграда, ожидания чего-то не стандартного, попытка уйти от обыденности. Взгляд Давида, от которого она так зависела, потускнел и теперь уже она действительно не понимала зачем пошла за этим человеком.
— Ложись спать, Эди!
- Расскажи мне о папе…
- Не сейчас!
- Все равно расскажи, ты никогда мне не рассказывала почему он попал на небо?
– Только они остались, остальные на прогулку вышли!!! Вы слышите: дети! Там дети!!!
Давид, после того, как услышал слово «дети» закрыл на мгновение глаза и вокруг головы сомкнулись миллиарды теней. Они придавили сознание и средь них он успел различить Юстину с их ребенком, Алису с их ребенком и тех, тоже чьих-то детей. Мир закружился и поплыл, Давид чувствовал как теряет сознание и разомкнул веки – вокруг все оставалось тем же: и причитающая женщина – видимо воспитатель, и двое удерживающих ее мужчин и голоса сзади: «Протек газ, взорвался и вот…»…
…
Он плохо ориентировался среди едкой копоти и жара: слезились глаза и дорогу приходилось угадывать, подчиняясь чудовищной интуиции. Проскочив через какой-то проем Давид влетел в большую комнату, где мебель только начинала гореть. Он летел сквозь пламя, как летел сквозь долгих последних два года и оно опаляло его так же, как опаляли чужие познанные души. Но теперь он летел к маленьким существам, которым был действительно нужен – все, до сегодняшнего дня, копившееся в Давиде, прорвалось и бросилось на помощь ускользающей жизни.
Открыв еще одну дверь Давид увидел группу детишек, вцепившихся друг в дружку, ревущих в голос и прячущих головки от подступающего огня. Схватив двух первых попавшихся он зажал их под руками и побежал обратно. Выбираться было легче и Давид быстро преодолел стонущее жаром пространство. Выскочив на свет он оставил детей и не слушая вопль: «Дэви!» возвратился.
Пожар усилился. Детский сад собирался, видимо, переезжать и груды мебели захламляли проходы. Сейчас эти груды с легкостью горели. Принеся еще двух детишек Давид немного помедлил, чтобы набрать воздуха. В его глаза вонзились другие – немой ужас! – и он чуть было не повиновался этим глазам, но крик воспитательницы: «Скорее, молодой человек!» вернул его в дом.
Живые детские тельца прижимались к нему, ручонки хватали его за одежду и, каждый раз, когда он покидал тлеющую комнату, он покидал хор тоненьких голосков: «А нас, дядя?» Эта фраза укрепилась в голове настолько, что Давид, пробираясь к выходу и назад, все время повторял ее и стиснув зубы заставлял себя двигаться дальше.
Последнего ребенка он нес уже почти задохнувшись, без сил, но все же нес. Выйдя на улицу Давид был похож на полуобоженный труп – плащ тлел, волосы и брови исчезли, черные руки покрылись волдырями.
Опустив на землю девятого малыша Давид засомневался – ему показалось, что там, в соседней комнате, кричала девочка. Ноги дрожали, грудь учащенно наполнялась воздухом и липкий туман заливал глаза. К нему уже приближались пожарные, когда Давид ринулся в огонь снова.
По пути он несколько раз падал на пол и отдыхал, хватая горячими губами капли кислорода. Спина была будто обварена кипятком и только сознание, что впереди неизвестная девочка чувствует то же самое и ей больнее и страшней, позволяло подниматься и, шатаясь идти дальше.
В соседней комнате девочки не оказалось. Давид кулаком разбил оконное стекло, зная, что обратный выход отрезан, но руки его наткнулись на железные прутья решетки. Только после этого он понял, что совершил и только сейчас осознал свое бессилие. Опустившись перед окном на колени этот человек – спасший девять детишек – зарыдал, придавленный не так фактом, сколько ужасом, предстоящей смерти.
Зрелище было жутким. Через стонущее жаром пространство шел горящий человек. Шел и не падал. Пылающая фигура упорно двигалась вперед, ибо мозг еще жил и повелевал истерзанным болью телом. Инстинкт вел его, – неподвластный рассудку инстинкт. Там, за пределами бушующей смерти, была еще одна женщина, ради которой он обязан был жить и он жил!
Не женский, – животный! – крик затмил пересуды зевак, когда из дома выскочила пылающая фигура. Пройдя шага четыре человек упал и его тут же облили водой. Почти уничтоженное огнем тело и склонившаяся над ним поседевшая женская головка, люди, окружившие их плотным кольцом и протиснувшиеся сквозь любопытный строй несколько детишек.
– Дядя, проснись! – сказала чернявая девочка в обгоревшем платке и карапуз в комбинизончике ответил ей:
– Он не проснется, он умер!
Алиса, закрывавшая лицо руками отвела их и посмотрела на то, что осталось от Давида. Покоренная стихией плоть и… живые глаза! Сначала она не могла поверить, но глаза действительно жили! Жили и смотрели на нее тем самым теплым взглядом, который она любила больше всего…
Разве могла она все это рассказать? И дело было здесь не в подвиге Давида, она уже давно жила и думала, как миллионы других женщин: «Зачем тогда он так поступил?». Он бросил ее, своеобразно бросил и давно эта мысль о том, что лучше бы никого он тогда не спасал, блуждала в ней. Никчемный был человек и так же глупо ушел, трезво размышляла она, что он сделал за свою жизнь? Несчастный романтик, вокруг которого гибли люди вынужден был погибнуть сам! И только через несколько лет, когда Эдвард все же узнал правду о своем отце, только потом этот пример стал неким позитивным образом, но Алиса и не могла подозревать, что Эд возьмет сей пример как руководство к действию и связь поколений не прервется.